Предостережение

Всемогущий повелел лету не кончаться. И лето повинова­лось: хотя порой целыми днями сеялся мелкий дождь и cвинцовый от низких туч свет отнимал блеск даже у золотых кро­вель Жэхола. И хотя длинная, соединяющая семь павильо­нов аллея гинкго, которая по мысли ее создателей должна была имитировать извилистый путь дракона, уже начала те­рять осеннюю шафрановую желтизну, а остальные деревья, выросшие вместе со стенами Жэхола, совершенно обнажи­лись.

И хотя глубокая, напоминающая о ночной темноте си­нева монгольского неба лишь изредка являлась взору узкими полосами или расплывчатыми пятнами в веренице туч. Аква­релисты уже трижды имели возможность написать замерз­шими пальцами бамбук, искрящийся инеем. Мисочки для разведения красок при этом подогревались свечами, чтобы вода не замерзла.

Однако, несмотря на множество гонцов из Запретного ко- рода, не было иных знаков, что Владыка Десяти Тысяч Лет провозгласит осень и в конюшнях, архивах, оружейных пала­тах и часовых собраниях наконец-то можно будет начать при­готовления к отъезду в сердце империи. И хотя увеселитель­ные сады лежали холодные в тумане и садоводы зябко сидели на корточках возле отцветших розовых кустов, украшенных теперь лишь заплесневелыми плодами, — все равно было и оставалось лето. Ибо Владыка Десяти Тысяч Лет не позволял времени уходить.

Здесь, в Жэхоле, в летней резиденции, где существовало одно-единственное время года, английским мастерам надле­жало завершить свое дело. Лишь тогда может начаться новое время года. Ведь в Бэйцзине, так англичане сказали одному из главных секретарей императора, который в сопровожде­нии десятка с лишним чиновников пришел в мастерскую, да­бы составить временной график, — в Бэйцзине большую часть работы придется начинать сначала, поскольку меха­низм слишком тонко настроен, слишком чувствителен и пе­ревозить его не менее трудно, чем гору, озеро или облако, сказали они, а потому завершить его надо здесь и сейчас или же летом следующего года. Есть, конечно, и другая возмож­ность: снова разобрать часы на составные части и перепра­вить их в Запретный город для повторной сборки. Но это оз­начает не только огромную потерю времени, но прямо-таки поворот времени вспять и новое начало.

Хотя, кроме чиновников, никто из обитателей Жэхола вооб­ще не видел чудовища, вскоре каждый, кто спрашивал, знал, что нынешнее бесконечное лето связано только с машиной, которая растет под руками и инструментами англичан в Па­вильоне Четырех Мостов и день ото дня становится все более

    

зловещей, как призрак, с коим не справится никакой священ­нослужитель, никакое заклинание и никакие чары.

Поскольку же с растущим, сверкающим великолепием этих часов, казалось, росла и радость императора по поводу \л^л-\ их экзотического привода, их колесиков, цепочек и блестя- ИЛ1/г020 щих от ртути стеклянных цилиндров, двор не решался выска­зывать свои мысли даже шепотом. Ведь из-за доноса якобы единомышленника, который способен в тот же день засвиде­тельствовать перед офицером то, что слышал, жизненный путь шептуна мог с легкостью повернуть к погибели, тогда как карьера свидетеля могла взлететь высоко вверх, к отбле­скам имперского света.

С тех пор как тайная канцелярия допросила подозревае­мых в пачкотне на стенах Павильона Безветрия, при этом двоих замучила до смерти и тем безнаказанно нарушила за­кон, согласно которому все судебные разбирательства, все на­казания и приговоры надлежало откладывать до возвраще­ния в Запретный город, впавший в немилость шептун не мог надеяться даже на отсрочку своих мучений или казни. Из ок­ружения императора не последовало ни знака, который бы опровергал новые обстоятельства.

В ходе двухдневного ритуала, когда Цяньлун с большой свитой посетил три храма, посвященных божествам усталой от света и долгих летних дней природы, он проследовал и мимо Павильона Четырех Мостов, однако в мастерскую не зашел, только повелел одному из замерших на пороге рефе­рентов доложить ему, а точнее пропеть, что можно видеть за верстаками и что английские гости ответили на его вопросы, провозглашенные с порога внутрь павильона.

Лето продолжалось, но похолодало. Многие павильоны и жилища, рассчитанные на время, полное тепла и солнца, отопления не имели, а на складах даже одеяла и меха отсутст­вовали. Кто не согревался за работой, тот мерз. А в жилищах мандаринов ночь за ночью горели высокие печи и камины, выкованные в виде разинутых драконьих пастей. Но трекля­тому лету не было конца.

Словно пленники враждебного настроя, английские гости покидали свой павильон, только когда их присутствия требо­вал ритуал, посвященный восходу или закату сезонных созвез­дий, либо празднество в честь некоего речного божества. С тех пор как англичане приступили к своему последнему творе­нию, их приглашали и на такие церемонии, впрочем, они вос­принимали эту привилегию как докучливую обязанность.

Ведь, по правде говоря, думали только о работе над новейшим

своим делом, которое продвигалось вперед прямо-таки неве­роятными темпами.

Будто радость, даже воодушевление императора переда­лись на свой лад и каждому из них, Кокс, Мерлин и даже Ло­квуд ночами не спали, размышляя о машине, которую они те­перь, — в противоположность всем прежним насмешливым названиям, а главное, в противоположность множеству таин­ственных обозначен™, какими растущий в мастерской пред­мет наделял двор, — называли просто часы.

Часы. Имел ли огромный механизм, основанный на как бы дышащем, зависящем от веса воздуха движении жидкого, смертоносного металла и своим бесконечным ходом способ­ный создать по меньшей мере предощущение вечности, — имел ли этот механизм еще хоть что-то общее с простеньки­ми безделками, которые всего-навсего отсчитывали время, будили спящего или заставляли звенеть колокольчик?

Однажды ранним утром император попробовал записать стихи о творении англичан (позднее Цяньлун откроет эту тайну главному секретарю, который составлял список его по­желаний касательно сей машины).

Итак, потратив на попытку пол-утра, он в конце концов уничтожил каллиграфические записи на рисовой бумаге, сжег их в жаровне: мешать работе английских гостей нельзя, ни под каким видом. Ведь так и может случиться, если из-за фальшивых, бессильных стихов — пусть даже стихов Всемо­гущего — возникающее творение станет просто словами.

В Павильоне Четырех Мостов один только Цзян по-преж­нему был совершенно уверен, что эти часы могут стать угро­зой для своих конструкторов не только по причине ядовито­сти их ртутной сердцевины, весящей много центнеров. Английские гости не поверили его предостережению, отмах­нулись от него, полагая, что переводчик просто-напросто хо­чет, чтобы они прервали работу и таким образом позволили двору (а значит, и ему тоже) наконец-то вернуться в желан­ную роскошь Запретного города.

А ведь дни полнились дурными знаками: неуклюжий ще­нок, дворцовая собачка одного из акварелистов, посланно­го Великим в мастерскую для документирования работ, скончался в муках. Щенок гонялся за шариками ртути, раз­летевшимися из разбитого стеклянного сосуда (как бы в по­вторение несчастья, случившегося на Шу-лейн при по­стройке барометра), проглотил несколько и до своей смерти, наступившей через два дня, все время выл от боли. Художник, из евнухов, любил собачку как ребенка и сделал все, чтобы спасти ее, а вину за утрату свалил на английских

чародеев: они-де отравили его любимца ядом своей ма­шины.

И хотя художник, пользовавшийся доверием Высочайше­го, был достаточно могуществен, чтобы навредить при дворе кому угодно, на сей раз блеск часов оказался сильнее любых злокозненных наговоров. Из главного секретариата последо­вал лишь приказ подарить акварелисту нового щенка из того же помета (за которого маньчжурский наместник требовал целое состояние, пока ему не сказали, что щенок для двора). Нет, даже крайне ядовитая ртуть была куда менее опасна, чем подлинная угроза, исходившая от механизма этих часов.