Тронулись на Троицу, к Крестовской заставе, на другое же утро. Елена Оковалова — в повозке при одном немце-вознице. Тарас при повозке — на своей Серке. Немецкая рота — вослед пешим строем. В иное время ночевали бы по-барски при царских чертогах на пути в Сергиеву обитель, но чертоги и в Мытищах, и в Софрине были сожжены. Для пущей скрыт­ности находили у дороги заросшие, защищенные от ветра низины, для Елены ставили небольшой шатер.

 

Дорога, в иной век самая людная, по большей части казалась вымер­шей. Да уж и при выходе из стольного града, в селе Алексеевском, первом на Троицкой той дороге, разбегались люди кто куда при виде повозки и немецкой роты.

Редкие встречные путники — что пешие, что конные-тележные — при виде того сугубого немецкого строя, блестевшего шлемами, растекались прочь с дороги так, что и криком не поздороваться. Позади же вовсе ни­кого не видно было — догонять боялись за версту.

Однако ж не все. Порой попадались во взор неизвестные толпы, воору­женные чем попало, кои по одежке никаким сословием не признать. По платочкам виднелись во всякой беспутной гурьбе и шустрые бабы не­ясного предназначения. А однажды, уж на третий день пути, небольшой татарский чамбул словно большой пыльный вихорь подлетел со стороны, пригляделся, стрелы покидал. Тарас тотчас спрыгнул с Серки в повозку и с радостью прикрыл собой Елену. Встречь стрелам немцы грохнули мушкетный залп. Елена ойкнула и уши ладошками зажала. Лохматые та­тарские бахметки пугнулись, кого-то и достало, клюнуло пулей — качнул­ся один-другой-третий в седлах, но пасть свои же никому из раненых не дали, поддержали со сторон руками, покричали горлами и унеслись.

Поля по сторонам от дороги жаловались на смутное, тяжкое время — иные полосы не были убраны, иные, в самой близи разбитых придорожных деревень, где бурей прошлись лихие всадники грабежа, втоптаны были в землю, иные горели. Дымы пожаров курились и по окоёмам всей земли.

Первый день Елена немотствовала и была совсем как неживая. На еду мотала головой, сжав губы, только воды пару раз попила. Глядела вперед невидяще. А Тарас рядом с повозкой и смотреть на девушку страшил­ся — как бы не заметила его взора да и не прогнала прочь в беспамятстве. Поставил ей под сумерки шатёрик Тарас, устроил в нем ночлег, какой положен, сам тотчас вышел. Повозку подогнал немец вплотную к шатру. Тарас подставил локоть — помочь девице спуститься, но Елена только взмахнула косо ручками, как юный птенец, соскочила, пошатнулась не­много и канула в шатер...

Немцы пару малых костерков разжигали на ночь. Тарас посмотрел на Ганса, а тот отвернулся: мол, мое дело каменной стеною шатер окружить и отбить всякого вражину, который сунется, а ты уж сам думай, что де­лать, раз к девице простым слугой-холопом приставлен.

Наутро Елена вышла из шатра — видно было, что всю ночь глаз не смыкала. Наверно, молилась.

Красными, болезненными очами она посмотрела на мiр, сощурилась до судорожной ломоты морщинок над переносьем, поднялась в повозку... попросила едва живым голоском закрыть ее потеплее, что Тарас и выпол­нил на лету, и только повозка провернула раз колесами, как провалилась в сон-забытье.