По одному этому можно было понять, как же ему бывало трудно и жить, и писать. Но ведь и судьбе брата-столяра трудно было позавидовать: раску­лачивание, высылка на Север, война, плен, лагерь...

Несколько лет спустя я прочитал воспоминания Ивана Трифоновича о жизни своей и о знаменитом брате своём — прекрасная, талантливая проза. И вспомнился он живо, такой особенный и значительный. Особен­но глаза...

 

 

Моменты счастья. Какие разные они! Вот один, который вспоминается почему-то всю жизнь: завод, ночная смена, вышел из цеха отлить на волю. Запах железа на лёгком морозце, влажные звёзды, апрельская чудная ночь, скоро домой поеду, Ирину (жену теперешнюю свою) увижу. Вот что тут со­шлось? А ночь, погода, предвкушение встречи, предвкушение всей жизни впереди...

И ещё из той же поры: засыпаю, как всегда ночью, зверски голодным и вдруг, словно дуновение счастья: скоро, вот-вот, будет утро, заводская сто­ловая, и я возьму винегрет, два вторых и два стакана алого киселя...

Из самого простого делается лучшее счастье чаще всего. А если из чего- то “повыше”, то в нём уже некая зыбкая ненадёжность сквозит...

* * *

Как много в дневниках позднего Толстого записей, в которых он обли­чает свою греховность. И в выражениях по этому поводу совершенно не стесняется. “Ну, и гадина ты, Лев Николаевич”, — например. Такое и за­писывать неловко... То ли дело герой его великого рассказа “Хозяин и ра­ботник” Никита. Тот, замерзая и готовясь умереть, подумал: “Известно, грехи. Да что же, разве я сам их на себя напустил? Таким, видно, меня Бог сделал”. Неплохо бы и Толстому от такого отношения к грехам взять хоть немного, полегче бы ему стало. Только вот грех-то у его Никиты был, по- настоящему, всего один — запои редкие. А в остальном — святой жизни человек, чего про Толстого не скажешь...

* * *

Совершенно поразителен взгляд правнучки Анюты, младенца грудного. Смотришь ей в глаза и оторваться не можешь. Не говорит ещё, ничего поч­ти о мире не знает, но кажется, знает и понимает всё. И думается, что во взгляде её именно тот “свет разума” есть. Именно в нём очевиднее всего выражена Божественная природа человека. С возрастом этот свет Божест­венный тускнеет постепенно, у всех по-разному, житейским и бытовым на­лётом покрываясь, но совсем не исчезает никогда. А у некоторых, очень ред­ких людей держится в полной почти силе до конца...

Вспоминается возрастное изменение взгляда у внуков. Замена знания “всего” на знания частные, конкретные. Необходимая для жизни замена, но ведь и какая грустная. Словно ангел постепенно исчезает из дома, и хо­чется его как-нибудь придержать...

Господня. Очень она подходит Калуге с её репутацией космической и стоит на хорошем месте.

Церковь была полна, но без тесноты. Молодёжи, неожиданно для меня, оказалось едва ли не большинство. И очень много детей. Радует это задушев­ной, глубинной какой-то радостью, как признак благополучия в городе, на­роде, стране. А ещё и стены, и купол церкви изнутри безупречной, снежной белизны, и хор звучит сверху, с неба как будто...

И постоял я с Анютой на руках, запах её младенческий, запах жизни са­мой, чувствовал, личико её видел почти на расстоянии ресниц, хор сверху слышал, и всё это было, как чудесный сон.

Есть поверье, что хорошо на большой православный праздник умереть — на Пасху, на Рождество... Ну, а если в церкви, во время службы — ведь случается и такое... Тоже, пожалуй, не худо, только вот службе помеха, и людям окружающим хлопоты...

 

Фильм по ТВ: волчье логово, волчица, истощённая крайне, волчата, чуть живые от голода, а потом погоня волчицы за таким же истощённым песцом. Север, льдины у берега, по которым они и бегут, обрываясь време­нами в воду. Схватка за жизнь смертельная...

Показывают подобное нередко, и всегда сочувствуешь тому, кто пытает­ся спастись, а тут какая-то сшибка получилась: болеешь за обоих одинако­во. Типичная, до предела обнаженная, трагедия бытия. И у людей так — компромиссного выхода нет, и кто-то должен погибнуть. Кто? А тут уже не сами люди решают, а рок, судьба, Бог...

 

[1] * *

Впервые побывал с женой внука Соней и правнучкой Анютой на вос­кресной службе в нашей ближней, недавно построенной, церкви Вознесения

[2] * *

Сего только не придумано людьми в области удовольствий, наслаждений любовных! Если собрать описания их и изображения, целая библиотека по­лучится. И все они, по-моему, перекрываются строчками Фета: “В моей ру­ке — какое чудо! — твоя рука.”