В утро не спалось. Вчера все-таки обгорел, плечи подергивало, голова болела. Я поворочался немного и решил сейчас больше спать не пытаться. Надо наесться в обед как следует, выпить шоколаду и попробовать уснуть. В жару, в полдень, может, и получится. Обмазаться еще йогуртом, это поможет. А сейчас никак.

Я отправился в ванную. Окно было открыто, погода стояла простая и странная, облачность, но дождя никакого. Я выглянул подальше на улицу. На бульваре тренировались гимнастки. Сначала думал, что сон — гимнастки были в черных купальниках, и с утра все это выглядело необычно, на камнях точно плясали нарисованные карандашом человечки. Старательно так, как могли двигать руками только нарисованные человечки. Но потом одна девчонка запнулась и уронила нескольких других, и я догадался, что это не сон.

Почему-то мне сильно захотелось к ним, туда, на бульвар. Там еще камни не успели нагреться от солнца, и вообще прохладно было, утренний день самый лучший день. Мне захотелось достать футбольный мяч и отправиться к ним. Это здорово, наверное, выходить утром на бульвар и колотить по мячу, я даже подумал слегка — не найти ли мне где здесь мяч? Тут полно низких балконов, наверняка мяч то и дело заносит на эти балконы, если поискать…

 

 

рекомендуем техцентр

Если поискать.

Отправился умываться, но оказалось, что горячей воды нет. Не очень расстроился, ну, холодная.

Рубашку надевать было больно, пришлось под нее футболку. Сварюсь сегодня.

Лифт не работал, как и служебный, пришлось спускаться по лестнице.

Со второго этажа начиналась прохлада, а на первом я немного озяб и пожалел, что надел рубашку с коротким рукавом.

Бульвар был пуст. Ни такси, ни грузовичков, ни спешащих на службу, ничего, чем заполнены утренние города. Все спали. И гимнастки, разминавшиеся на камнях, исчезли куда-то, думаю, перебрались в студию, расположенную через дорогу, там зажегся свет.

Слишком рано. Я оставался один на бульваре. Я немного поднялся в сторону Капитолия, а потом вернулся обратно, но все равно оставался один. Так мне сначала показалось, потом я увидел горбуна. Сначала решил, что это статуя, хотя и в шляпе, ну мало ли статуй в шляпе? Сейчас уличные скульптуры популярны, то таксу в виде скамейки изваяют, то Антон Павловича. Я вот подумал, что это как раз Антон Павлович, наверняка его здесь уважают, и писатель, и доктор сразу. Потом статуя поднялась на ноги, и я увидел, что горбун.

А он на меня не посмотрел, повернул и двинулся в сторону набережной.

Я за ним. Не знаю, вот взял и пошагал. Захотелось посмотреть, куда горбун направится. Опять ведь горбун.

Шагать за ним вот так, впритык, некрасиво получалось, поэтому я взял наискосок. А горбун вдруг остановился и двинулся резко влево, пересек Прадо и — в переулок. Я за ним. Зачем, непонятно, что мне эти горбуны? Плащи вот эти еще, плащи туда же, точно на одной распродаже куплены, песчаного цвета, длинные и мятые. Загадочные горбуны — то, что надо в этой застывшей скуке. Подумал, не рассказать ли маме? Она любит такие вещи. Нуар, муар, кугуар. Это как раз очень в латиноамериканском стиле — горбуны, медленно переходящие в швейные машинки, ну и еще немного дождей из лягушек. Может, это пригодится для ее книги «Попутный пес». Так что, может, и расскажу.

Переулок — обычный гаванский переулок, узкий, но прямой, наверное, раньше проходимый, а теперь наоборот — балкончики на домах поникли и теперь на них поселились местные деревья, похожие на дистрофичные баобабы. Деревья постепенно проели корнями балконы и заполонили пространство, переулок стал как лес. Я продвинулся метров на двадцать в этот корневой коридор, после чего вернулся на Прадо. Горбун исчез. То есть не исчез, а пробрался дальше, а мне ничуть не хотелось в этих корнях возиться. Так матери и доложу.

На бульваре по-прежнему никого не было, как-то мне сделалось не по себе, я вернулся в отель, поднялся в номер и забрался в кровать, хотел полежать, но неожиданно уснул.

Проснулся около трех, голова болела, тошнило чуть, перегрелся вчера. От телефона проснулся. Звонила Анна, приглашала гулять. Я согласился. Плечи уже не болели.

Анна ждала меня возле гостиницы.

— Привет, — сказал я.

— Привет, —сказала она.

— Пойдем?

Отправились гулять в сторону порта. Без особых идей, так побродить. Отец был добр, денег дал много, велел мне почувствовать себя белым человеком, велел брать такси и не жадничать в ресторанах, я не стал спорить, когда вернусь, Великановой скажу — вот, был белым человеком. Великанова подарит мне пробковый шлем и шорты песчаного цвета. Скажу, что катался в перламутрово-розовом кабриолете с графиней по самой длинной набережной Вселенной. Великанова откусит от зависти язык. Она виду не подаст, но в глубине души откусит.

Мне показалось, что народу прибавилось. То ли морем, то ли воздухом в город прибыло еще туристов, и, похоже, их стало больше, чем местных, теперь местные окончательно сместились к стенам и порогам, а то и совсем не выходили на улицу, выглядывали из дверей, смотрели с балкончиков.

— А это правда? — спросил я. — История, что ты вчера рассказывала?

— Правда, — ответила Анна. — Но это давно.

Мы вышли на площадь перед собором. Это был уже два раза знакомый собор, точно он. Или три раза… Тут музыка играла громче, люди стояли плотно, так что пересечь площадь удалось не сразу, первый раз нас отбросило назад, и тогда Анна повела вокруг, по краю.

— Это случилось в нашей семье, — сказала Анна. — Это правда.

Толпа на площади качнулась и стала выдавливаться в переулок, нас потащило вдоль стены, мне лично довольно больно отнаждачило спину. Анна же умудрилась выкрутиться, схватила меня за руку и втянула в дверь.

Я не знаю, как это правильно называется — двери с улицы вели в довольно большой предбанник, от которого расходились коридоры в квартиры, разбегались лестницы на второй этаж, а прямо темнела подворотня, ведущая ко внутреннему дворику. По стенам тянулись трубы и кабели, в углу теснились подгоревшие рубильники, с потолка свисала лампочка на длинном проводе. В подворотне блестели прикованные друг к другу велосипеды.

Мы оказались в этом предбаннике, кроме нас тут торчал мужик лет пятидесяти с табуреткой, он сказал что-то, Анна ответила, мужик зевнул, уселся на табуретку и стал читать газету.

Анна была, как мне показалось, испугана, она то и дело выглядывала в толпу, затем на меня смотрела.

А я ничего в этих местных праздниках не понимал.

— Откуда все они? — спросил я. — Эти?

— Разные, — ответила Анна. — В основном эскория.

— Кто? — не понял я.

— Те, кто уехал, — пояснила Анна. — Раньше уехали.

— Что они здесь делают?

Анна не ответила.

Через дверь было видно, как по переулку идут люди. Анна сосредоточенно изучала стену. Мужик снова что-то сказал и указал на идущих по улице. Плюнул под ноги.

Через несколько минут стало свободнее, людей убавилось.

— Пойдем на Малекон, — предложила Анна. — Лучше там… Больше места.

— Пойдем, — согласился я.

Мужик с газетой сказал нам вслед.

Мы с Анной вышли на улицу. К нам тут же прилип пацан лет тринадцати, стал предлагать прокатиться. Трехколесный велокаракат, без крыши, с продавленными сиденьями и облезлой краской.

Анна принялась пацана расспрашивать, а он отвечал испуганно, то и дело озираясь и иногда на шепот переключаясь.

— Нам лучше немного проехать, — сказала Анна.

Я был не против, забрались на туристическое сиденье, пацан запрыгнул на водительское сиденье и направил велосипед в сторону порта.

Пацан старался, налегая туловищем на руль, отталкиваясь, а потом всем весом наваливаясь на педали. Спина у него была тощая, жилистая и старая. Паршивым он был рикшей, чахлым, мне то и дело хотелось самому сесть за руль, так быстрее бы получилось. Хотя мы и не торопились особо.

Через полчаса подкатили к Малекону, я дал извозчику двадцать куков, и он мгновенно исчез.

Здесь тоже было многолюдно, но уж вольнее и просторнее, больше воздуха, и воздух морской, отправились вдоль набережной, стараясь держаться поближе к дороге.

Анна взяла меня под руку.

Возле парапета располагались компании. Там везде компании были, весь Малекон, много тысяч человек, сидели на парапете, и на набережной, и на вынесенных стульях, веселились и смотрели на солнце. Одна компания отделялась от другой метром пустого пространства, а иногда и не отделялась.

К нам то и дело подходили, у Анны спрашивали, мне предлагали, Анна отвечала, а я мотал головой, люди смеялись, хлопали меня по плечу. На другой стороне дороги люди сидели возле домов, как обычно выставив столики, стулья и ноги. Ветер был со стороны города, волна не поднималась, и набережную не забрасывало водой и галькой. Пахло водорослями и рыбой.

Мы шагали, иногда с набережной спрыгивали на дорогу, иногда и вовсе по дороге шагали. Удивительно. Мы словно попали на день города в Суздале, но умноженный в сорок раз, и денег на шашлыки ни у кого нет, поэтому все лопают жареное тесто и пьют самодельный лимонад, Анна сказала, что лучше все это не пробовать.

С парапета дружно соскочила группа девушек. Они заверещали и поспешили к нам, я думал, это знакомые Анны, потому что они торопились к нам щебеча, хихикая и подпрыгивая. Но оказалось, что они Анне не подруги. Две девицы повисли на мне, улыбались, щипали и тянули в сторону. Я не понимал, что они обо мне говорили, но Анна вдруг заговорила строгим официальным голосом, и они вдруг разом утратили интерес и дружелюбие, оставили меня и вернулись на парапет. Анна обернулась и еще им вслед сказала.

Я усмехнулся. Мы отправились дальше.

— Куда мы идем? — спросил я Анну через километр Малекона.

— Скоро свернем, — ответила Анна. — Свернем к университету, там много места. Будем ходить. Или сидеть. Там тень. Там можно в столовой пообедать, если хочешь.

— А ты, кстати, собираешься в университет поступать? — спросил я.

Но Анна ответить не успела, с парапета соскочила еще одна банда красавиц. Я немедленно сделал неприступное кислое лицо, помощи Анны мне не понадобилось, красавицы разочаровались быстрее, чем в первый раз. Но пара штук еще некоторое время тащились за мной. Кажется, они ругали Анну. Или задирали ее.

— Смешные, — сказал я.

Анна презрительно сказала что-то по-испански, я не понял.

Прошли еще с полкилометра.

— Эй! — Это на парапете большая компания.

«Эй» на любых языках «эй», мало ли к кому? Я не стал оборачиваться. И в догонку к «эй» еще кое-что сказали, видимо, очень смешное — потому что компания засмеялась вся. И в ладоши захлопали, и засвистели.

Анна, не оборачиваясь, ответила. И ей ответили. Анна покраснела, прикусила губу и отвернулась.

Снова послышался смех, и в этот раз я точно понял, что это в нашу сторону. Анна попыталась меня остановить, но я все-таки оглянулся.

Парень с толстыми негритянскими губищами, но не черный, а так, полубелый скорее. Он ухмылялся, шагал за нами и кривлялся. Хотя и не парень, а мужик скорее. Да, мужик, с пузцом. Он мне безобидным сначала показался, тут таких много веселилось. Но этот был другой, я заметил это, когда он приблизился.

Лучше всего люди определяются по обуви и по рукам, у этого были пухлые ладони с ухоженными пальцами и чищеные туфли с вытянутыми носками. Есть такая особая порода людей — где бы они ни ходили, у них всегда чистая обувь, раньше я думал, что у них идеальное чувство равновесия и они в грязь не вляпываются, теперь знаю, что у них всегда с собой чистящая губка в футляре.

Одет хорошо. Не так, как местные. Дорого. В клетчатом пиджаке для гольфа, ткань толстая и как будто всегда новая.

И глаза. У местных в глазах никогда угрозы нет, подходит к тебе такой баскетбольный негрила, предлагает такси до Гондураса, а не страшно, видно, что опасности никакой, а этот… Другой. Опасный. То есть я сразу почувствовал эту опасность. В движениях. В наклоне головы. Что-то знакомое в нем было, я его словно знал. Хотя все гопники, даже пришедшие в возраст, похожи друг на друга. Но этого я…

Этот клетчатый мужик имел свернутые в трубки уши, точно у него к висками были приклеены толстые коричные трубочки. Я сразу представил его почки.

Да, почка. Идет в биоскоп.

— Слушай, друг, тебе чего надо? — спросил я.

Я понял, что зря это произнес. Потому что вся эта банда тут же на меня посмотрела.

Анна насторожилась. Напряглась. А этот клетчатый прищурился и обли­зался. Анна потянула меня в сторону, но не успела утянуть.

Он плюнул мне под ноги. Остальные подтянулись ближе. Думаю, они не хотели меня бить, просто весело им было.

— Гусанос, — сказала Анна негромко.

Негромко так, но я услышал.

Клетчатый тут же побордовел от ярости, а его товарищи опять рассмеялись и забулькали языками. Быстро и нехорошо они вдруг оказались вокруг нас полукругом, а клетчатый протянул руку и ткнул Анну пальцем в щеку. Друзья клетчатого загоготали еще веселее, а я почти кинулся на него, Анна остановила, чуть качнув головой.

Анна молчала, смотрела на него, в глазах бешенство кипело. И еще такое… незнакомое. Как в новых фильмах, где в первой сцене Раневская велит высечь Лопахина на конюшне, а в последней он, обряженный в кожан и с револьвертом на боку, сладострастно оттаптывает ей ногу в трамвае. Так вот, в глазах у нее как раз такое выражение и было. Мне оно чрезвычайно понравилось.

Клетчатый мужик еще что-то сказал, затем указал на океан и ухмыльнулся. Затем он указал пальцем на меня, указал на Анну, сделал быстрое движение руками, хлопнул правой ладонью по левому сжатому кулаку и причмокнул. Его спутники тоже запричмокивали. Ну, я понял, что он хотел сказать, чего уж тут непонятного, я не дурак.

— Пойдем отсюда, — Анна потянула меня за руку. — Пойдем.

— Да не, я, кажется, пять куков уронил, — сказал я. — Сейчас…

В этот раз она не успела меня остановить.

Простая и действенная штука, тренер показывал после занятий. Делаешь вид, что запнулся, проваливаешься на левую ногу, неловко, но быстро шагаешь вперед, опираешься на правую, апперкот, все.

Главное успеть поймать придурка, чтоб с размаху башкой на асфальт не приложился, ну, это если кто гуманист. Я успел, я гуманист. Хорошо получилось, попал в подбородок, коротко, хлестко, без толчка, так что этот герой и башкой не дернул, раз, съехал мне в объятия, вывалив язык.

— Эй, брателло! — я похлопал его по спине. — Тебе нельзя так пить! Да еще в такую жару!

Я осторожно опустил его на асфальт, повернул на бок, чтобы языком не подавился. Хлопнул по щеке костяшками.

Клетчатый пошевелился и глаза открыл. Нормально, жить будет.

— Солнечный удар, — пояснил я и улыбнулся.

Так улыбнулся, чтобы поняли — лучше не рисковать.

Поняли. Не стали.

— Пойдем, — теперь уже я взял Анну за руку.

Хорошо я себя чувствовал, очень. Бугаю лет тридцать с лишним было, круглый такой, борзый, а я его с полтычка. Повезло, отработал на факторе неожиданности, зато красиво.

Мы шагали по Малекону, стараясь побыстрее убраться. Возле остановился таксист и предложил весь мир за десять куков, до Эль Моро же за шестнадцать. Я согласился. Мы запрыгнули в такси. Я не знал, куда тут ехать, обернулся к Анне.

Она назвала адрес.

В этой части города было спокойно, пыльно, и пыль позавчерашняя, ленивая и тяжелая, как пески Варадеро, точно натертая из гранита, она вскидывалась за машиной длинными рыжими протуберанцами, пыталась подержаться щупальцем за мятый бампер, зря, наш машинейро был быстрее любой всякой пыли.

Мы доехали до окончания Малекона; я ожидал грандиозности в его завершении, памятников, крепостей или обрывов хотя бы, бурунов и рифов, но все ограничилось отелями с экономными бассейнами, выжженным до желтизны бейсбольным полем, гнилой гаванью, под которую послушно нырнула самая-самая набережная, а вынырнула не Малеконом вовсе, а Авенидой Квинта, что гораздо хуже. За тоннелем началась зелень и плоскость, зелень неприятно фикусного цвета, а плоскость как плоскость. Дома тут были от силы трехэтажными, деревьев разных много, в основном буйные кубинские баобабы и пальмы, обычные такие здешние мультяшные пальмы, на такую смотришь — и непонятно, не из пластмассы ли отлили? Фикусного цвета.

Людей на улицах встречалось мало, видно, что все отправились на набережную или ленились по своим касам. Таксист необычно молчал, думаю, злился оттого, что ему приходилось тут рулить в жару, пока все остальные бродили по набережной, бездельничали, лежали нога на ногу на парапете, пили пиво и мечтали хором и по очереди. Анна молчала, радио мололо за двоих.

Диктор с энтузиазмом что-то сообщал, видимо, докладывал об успехах в народном хозяйстве и о других достижениях, кажется, еще цифры перечислял, наверное, рост. Голос твердый и призывный, и хочется следовать ему, выйти на площадь с транспарантом, уверенно ведущим в светлое послезавтра. Но только чтобы мелким шрифтом на транспаранте было написано и издалека не видно, лишь если носом и в сильный прищур. А если какой чудилка находился прочитать, что там именно мелким и в углу, то все на него как на чудилу и смотрели. И сам он это знал. И оптимистичный диктор знал и прибавлял голосу громкости, но от этого передача сделалась вдруг истеричной и бешеной. Анна это, кажется, почувствовала и попросила выключить. И почти сразу мы приехали.

рекомендуем техцентр

— Приехали, — сказала Анна. — Это здесь.

Таксист остановился, мы вышли. Таксист спросил — подождать, Анна покачала головой, нет, зачем.

Двухэтажное здание цвета светлой, чуть розовой охры, с испанскими сужающимися кверху окнами-бойницами, отчего само строение весьма напоминало крепость. И квадратная башня над входом, ну да, лить смолу и сыпать камни. Этакая цитадель времен поздней реконкисты, кстати, вполне может, и действительно крепость, тут в Гаване этих крепостей.

Анна заплатила за такси, опередила меня.

Таксист укатил, а я прикинул, как мы дальше из этого района выбираться станем, пешком, пожалуй. А потом плюнул, пешком недалеко, так всегда, самая длинная набережная в мире всегда оказывается недостаточно длинна.

Мы с Анной двинулись вокруг крепости. Я с Великановой пару раз ходил вокруг Кремля с бутербродами, в какой-то год было модно так ходить. В Великом Новгороде я ходил вокруг кремля, но в одиночку, то есть в окружении теток со скандинавскими палками. Во Владимире от кремля одни обрывки, но вокруг них тоже можно ходить, вокруг Золотых ворот вообще круговое движение. В Суздале старик Бальзаминов. Мы так и шагали с Анной. Здание немаленькое, занимало целый квартал, выстроено разорванной буквой «О», казалось пустым, хотя и не заброшенным, то тут, то за углом виднелись следы ремонта, да и за тротуаром вокруг явно присматривали.

Возле главного входа стоял кран и грузовик с ржавой строительной механикой. Ведущие внутрь ворота были открыты, Анна направилась к ним. Я следом. У входа на табуретке сидел охранник, Анна сказала ему, он зевнул и указал локтем, беспечный кубинский страж.

Мы прошли через короткий коридор и оказались во внутреннем дворе, неожиданно широком.

— Что это?

— Школа. Старая школа имени Гагарина, тут моя мама училась. И папа. А я нет. А раньше монастырь был.

— Похоже.

— Тут тихо всегда.

— В старых школах всегда особенно тихо, — сказал я.

Иногда не хочешь, а брякнешь.

— Да, — согласилась Анна. — Особенно тихо.

Все-таки с не носителем языка проще, а вот Великанова привязалась бы и трепала до кусков. Про банальность, про то, что моими мыслями можно собачьи шкуры дубить, и — в собачью тему — у меня мозг кислый и куцый, как хвост соседского бобтейла.

— Тут хорошо, — сказала Анна. — Тут можно целый день провести. Это лучшее место, чтобы читать книги. Это место для души.

Странное желание. Я вот никогда не испытывал желания заглянуть в школу для души, а уж тем более читать. Ни в свою, ни в постороннюю. Меня в школе сразу за горло прихватывает. Нет, со мной ничего такого в школьных стенах не происходило, никакого буллинга, никаких преследований — ага, кто моргнуть бы попробовал… но все равно. Все дело в стенах, стены-то намолены, как подумаешь, сколько тут народу в опилки убрали, так и оно, печаль.

И книги тут читать охоты не возникает.

— Мы сюда иногда приезжаем, — сказала Анна. — Я с папой. Он тут любит бывать.

Видимо, у Анниного папы школьные впечатления другие, если он до сих пор возвращается в свою школу и любит читать. Необычно.

Анна необычная такая девица. Не могу понять. Тут все веселые, а она нет. Не весело ей отчего-то. Хотя в шестнадцать лет мало кому весело, но вот наши все грустят как-то… Понарошку. Вся их грусть оттого, что надо готовиться к грядущей тяжелой жизни. Будущая их жизнь не расстилается под ногами травяным ковром, а нависает, неосторожный шаг — и осыпью перемелет. Весна еще не успела как следует задышать, а уж октябрь, забег не начался, а пятки стерты. А у Анны по-другому. Над ней будущее не нависает, она в нем. Кажется, ей от этого страшно. И невесело, читай не читай.

И мне немного невесело.

— И что он тут делает? — спросил я. — Твой отец? Читает?

Наверное, это оттого, что графиня. Графине к лицу невнятная грусть, графиня всегда о грядущем печалится, что ей наши дни. Оно и правильно, изменить что-то можно лишь завтра.

— Читает. Тут очень хорошо читать. Я сама тут читаю. Вон там.

Анна указала на скамейку.

— Это построено еще в восемьсот пятом году, — сказала Анна. — Давно. Здесь был раньше женский монастырь, потом много чего, потом приют, потом русская школа.

— А сейчас?

— Не знаю точно. Но сюда всех пускают посмотреть, кому надо.

— Кому-то надо?

Вот так оно и всегда, люди как люди, но парочка психов, которым мало сегодня, всегда отыщется.

— Да. Тут много детей училось, теперь приходят посмотреть, вспоминают, как было. Читают. Мама говорит, что это лучшая школа в мире была.

— А почему сейчас здесь никто не учится?

Анна пожала плечами.

— Особый период, — объяснила она. — Когда начался Особый период, все разъехались, учеников стало мало, а здание большое. Школу переместили. Теперь мы в другом месте учимся, там неплохо… но не то. Школа Гагарина была лучшей.

— Почему Гагарина? — спросил я.

— Он был тут, — ответила Анна.

Я снова оглядел двор. Монастырь, школа, Гагарин, ничего.

— Да, он был здесь, — повторила Анна. — Тут после революции приют располагался, а потом школу открыли. Гагарин сюда приезжал, разговаривал с детьми, рассказывал про космос. Бабушка Лусия его помнит, он чихал и смеялся. Он простудился тогда. Правда, она тогда совсем маленькая была, но помнит. Он вон там стоял, вон под той сейбой.

Анна указала рукой. Я посмотрел. Гагарин стоял под этой сейбой, думаю, она подросла с тех пор. В таких местах я всегда думаю примерно одинаково. Что вот построили этот монастырь на камнях, вокруг помойка, шалаши из глины и палок, крокодилы в лагунах, малярия, денге, понос. Никто и не знал, но место знало. Что когда-нибудь точно. И готовилось, ждало, мыло дворовые плиты, смотрело на дорогу. Двести лет в ожиданье прошли, и вот Гагарин стоит под сейбой. Дождь начался, и он закрыл голову почетным дипломом и побежал на галерею, а пионеры за ним. И все смеялись и были счастливы, пережидая дождь. Вот все эти двести лет жары и ветра для обычной такой вещи — чтобы он смог укрыться от дождя.

— У нас фотография есть, — сказала Анна. — Только там он со спины. Но это он.

Гагарин ушел — и теперь с этим местом ничего хорошего больше не случится, я видел это, оно выполнило свое назначение, пережило свой сияющий день, школа и та отсюда съехала. И теперь здесь бывают лишь те ненормальные, кто любит читать. И немного тех, кто любит рисовать.

Тут, под этой сейбой стоял Гагарин. Прошлое постепенно смешивалось с будущим.

— Отец хотел стать космонавтом, — сказала Анна.

— Мой, кажется, тоже.

Это я наверняка не знал, но тогда все хотели стать космонавтами.

— Наши отцы могли бы вполне встретиться в космосе, — сказал я.

— Да. Мой хотел стать космонавтом, но у него оказалось не очень хорошее… сердце. Полетел Арнальдо Мендес.

— И мой не полетел, вместо него… Сто человек слетало.

— А ты? Ты не хотел быть космонавтом?

Я не хотел быть космонавтом, я видел космический аппарат «Восток». Он не походил на звездолет, я, пожалуй, дождусь звездолетов.

— А где он сейчас работает? — спросил я. — Твой отец?

— Он госслужащий, — ответила Анна.

Мир придуман для звездолетов, в мире так много крыш.

— В «Тепловодоканале»? — спросил я.

Анна не поняла.

— Твой отец — мастер воды?

Мир придуман для звездолетов, в нем так много открытых дворов.

— Мой отец — мастер воды, — ответила Анна. — Пойдем на скамейку.

Пошли и сели на скамейку. Со скамейки так хорошо смотреть на старт звездолетов.

— У отца много работы, — сказала Анна. — Он занят сейчас.

— Сезон дождей скоро, — сказал я. — Все, кто имеют дело с водой, заняты.

Ага.

Передо мной серел бетонный пол двора, дожди намыли на нем желтые зигзаги пыльцы и собрали плотины засохших листьев, по краям проросла острая трава. На клумбах одичали давно высаженные цветы, мы сидели, и больше никого вокруг, видимо, сегодня не день для чтения.

— У вас дожди идут? — спросила она.

— У нас все время дожди. Ну, не все время, но часто.

— У вас много дерутся? — спросила Анна. — В школе?

Видимо, инцидент с клетчатым на нее произвел впечатление. Приятно.

— Да так, — легко ответил я. — Дерутся. В школе, а иногда и во дворе.

— А у нас раньше не дрались. Отец рассказывал, что в их школе никогда не дрались, он за все годы не помнит ни одной драки.

— Почему это?

— Не знаю.

— А сейчас? — спросил я.

— Сейчас дерутся.

Она смотрела перед собой, на деревья.

— Стали драться. Когда я была в первом классе, еще не дрались, а сейчас дерутся.

— Я не дерусь, — сказал я.

Мне отчего-то стыдно стало за этого клетчатого. Взрослый дядька, а я его так подцепил. Но он сам виноват, первый начал.

— Это случайно получилось, — сказал я.

Не случайно, вполне себе с удовольствием. Я бы повторил. И еще повторил. Потому что не люблю, когда так делают. Вот ты шагаешь вдоль детсадовцев, идущих в зоопарк, они тебе улыбаются, а потом ты раз — и щелобан первому пацану. А просто так, от широты души. За такие поступки надо бить в лоб.

— Правда, случайно. Я думал, он сейчас кастет выхватит, он пальцами на левой шевелил подготовительно, вот я и испугался.

— Понятно.

— А ты как живешь?

Спросила Анна.

— Нормально.

— И чем занимаешься?

— А, как все. В школу, в спортшколу, потом спать. Уроки еще. Зимой ждем лета, летом ездим куда-нибудь.

— На самолете?

— По-разному. Обычно в июне на море ездим, мать в Грецию любит, отец в Испанию. А в июле внутренний туризм. В Переяславль-Залесский, в Великий Устюг.

— На поезде?

— На машине обычно, у нас не везде поезда ходят.

— А машина какая у вас? — спросила Анна.

— У отца паркетник японский, у матери «мини». А у дедушки «виллис» старый, он на нем за грибами ездит.

— Понятно. А у вас дом за городом есть?

— Есть, — ответил я. — Дача. Ее еще мой дед построил.

— Дед построил. Вы там летом живете?

— Живем. Я и мама обычно, отец в городе.

— Мама у тебя хорошая, она мне понравилась.

— Ты ей тоже понравилась.

— Да?! — как-то обрадовалась Анна.

— Ага. Она сказала, что ты большая умница.

Анна промолчала.

— И красавица, — добавил я.

Анна поднялась со скамейки и направилась на террасу. Про красавицу я сам добавил. А что? Надо всегда говорить правду. Я сказал правду и поплелся на террасу.

— Зачем ты в группе играешь? — спросил я. — Ты любишь музыку?

— Не знаю. Наверное, люблю. У нас многие играют.

— Да, я заметил.

— Бабушка говорит, что это умение в жизни пригодится.

— Ну да, — согласился я. — Девушка с гитарой всегда лучше девушки без гитары. В том смысле, что я сам всегда хотел научиться играть, но у меня ничего не получалось… Я в деревне однажды свисток сделал из лыжной палки и сушеной горошины, так свистнул, что у мамы три дня в ухе звенело.

— Смешно.

— А она об меня руку вывихнула.

Помолчали.

— А ты в Греции был? — спросила Анна.

— Да, три раза.

— Как в Греции?

— Нормально. В Греции камней много.

Анна медленно шагала, вглядываясь в стену.

— Камней?

— Ага. Там куда ни пойдешь — везде камни. Желтые, черные, красные камни. А под камнями кости.

В Греции мне не понравилось, там очень пожито. Как и в Италии, кстати. Чувствуется, что люди здесь последние три тысячи лет сильно старались, в Египте хоть песком затянуло, а в Афинах… Сразу хочется бежать оттуда.

— Камни, — повторил я. — Старые и новые. Старых больше.

— А в Италии?

— То же самое. Хотя Колизей подходит для звездолетов…

Я поглядел на стену и обнаружил, что стена исписана разными посланиями, привет, пока, Лева — дурак, я сюда еще вернусь, синими надежными чернилами, вернусь. Поверх чернил белая эмаль, но жидкая, все насквозь, до тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года, до звезд, до полос.

— Что? — обернулась Анна. — Каких звездолетов?

— А, да никаких. Я хотел сказать, что там место такое удобное, как стадион. То есть он и есть стадион… Короче, может легко приземлиться вертолет. Стадионы всегда строятся так, что на них могут приземлиться одновременно два вертолета.

— Зачем на стадионах вертолеты?

— Мало ли? У нас иногда футболистов на матч вертолетами завозят. И увозят.

— Почему?

— Чтоб народ не перебил.

— У нас футболистов любят, — сказала Анна.

— И у нас любят, — сказал я.

— Стадионы… — Анна поглядела на тучи. — Их можно по-разному использовать.

— Да, по-разному.

— А как в Италии? Она от Греции отличается?

— В Италии еще хуже, — ответил я.

— Почему?

— Народу больше.

Анна промолчала.

— А вообще везде одинаково, — сказал я. — Везде одно и то же. Хотя у вас тут по-другому… Но я тут ничего не понимаю.

— Глаза постороннего лучше глаз орла, — заметила Анна.

Красиво. Но на мои глаза надежды мало, я всегда смотрю под ноги и вижу трубы в заплатах.

— А зачем ты на Кубу поехал? — спросила Анна.

— Не знаю. Не был тут еще.

— А твой отец? Он что тут делает?

— Он журналист.

— Журналист?

— Ну да. Пишет про разное. Он здесь давно живет. Ему здесь нравится.

— А тебе?

— Мне тоже.

рекомендуем техцентр