Когда мать меня била, я глотала в школе булавки и стержни от чернильных карандашей.

Потому что это было опасно.

Я думала, так можно заболеть, так можно попасть в больницу,

а больница была для меня

светом в окне. Я просто лежала там однажды со скарлатиной,

и все медсестры были ко мне очень добры,

потому что я помогала им ухаживать за другими детьми,

как только сама смогла немножко вставать.

 

Я не могла вынести, чтобы кто-нибудь был добр ко мне.

Я сама хотела быть доброй.

Освенцим! О страшное слово!

Грехи других — это не мои грехи!

Первый выстрел мне в живот!

Второй выстрел мне в спину!

Третий: рубец через всю голову.

Газовые камеры.

Сопротивление.

Вступление. Освобождение. Капитуляция. Окончательная

победа. Крах.

Я хотела обрить себе голову.

И работать.

Я сделаю все, чтобы меня не считали виновной.

Я не боюсь смерти.

И вы можете убить меня за то, что я была наци (нацисткой). Только смеяться, смеяться надо мной вы не смеете.

Это было самое счастливое время в моей жизни. Единственно счастливым в моей жизни было время, когда я работала в “Трудовой повинности”.

По грамматике в народной школе я была лучшей.

У меня была тяга к языку.

Моя первая книга, да, это были стихи:

Ах, вот сломалась ветка, и я сижу в траве,

И стыдно, и обидно, и больно было мне.

И про Бедного зайчишку.

Меня интересовала история, и немецкий.

Мы читали Петера Розеггера и слушали тоже про него

по истории.

Андерль-Нулевка, это был ребенок, над которым все

смеялись,

у него был дефект речи и его никто не принимал всерьез, этого Андерля. Потому что он не умел красиво говорить. Потом однажды он совершил нечто такое, что всем

бросилось в глаза.

И глупым он не был.

Они просто изображали его глупцом, из-за речи.

Он не умел красиво говорить.

Но потом все увидели, что он кое-что собой представлял.

Я любила выполнять дополнительные задания.

С удовольствием рисовала страны.

Рисуя страны, я всегда все приукрашивала — море, горы и границы.

Когда я вернулась домой из школы, я сказала: мама, целую ручку.

В дополнение мне полагалось сделать книксен.

Она показала на часы и спросила, на сколько делений передвинулась стрелка.

На четыре, сказала я.

На пять, говорит она.

Подожди, пока я встану от швейной машинки, тогда я тебя

отлуплю.

Потом я готовила суп и мясо.

И все время прислушивалась, не встает ли она уже.

Часто бывало так: мы обедали, и она опять садилась

за швейную машинку. Тогда я знала, что мне нужно еще вымыть посуду.

И вытереть.

И потом, в пять часов, мне так хотелось, чтобы она сделала

это раньше

и для меня все было бы позади.

Но иногда она била меня только в пять, а “Фрау Луну”

соседи в нашем доме вырезали однажды из газеты.

Это была женщина, которая прядями вырывала волосы

у своего ребенка

и палила их кочергой.

Она заставляла ребенка класть руки на плиту.

Мне следовало бы то же самое делать с тобой, сказала мать, когда прочла об этом процессе в газете.

А наши соседи по дому вырезали имя Луна

и прикрепили нам на входную дверь под табличкой с нашей

фамилией.

Рано утром, была зима и еще совсем темно, я шла в школу, открыла дверь, увидела “Фрау Луну” и тотчас же сорвала.

Я боялась, что мать может подумать, будто это сделала я.

В доме, в котором было мое первое, еще ученическое, рабочее место, жила еврейка со своей дочерью.

Матильда, сходи за газетой.

Матильда, принеси расческу.

Матильда, пойди к бакалейщику.

Каждый раз она посылала ее специально за чем-то одним,

а Матильде

было уже сорок восемь лет, и во рту у нее не осталось

ни одного зуба.

Старуха, седовласая, восседала, как королева.

С балкона я заглядывала вниз, к ним в комнату, и видела, как Матильда причесывает мать.

Матильда, пойди туда, иди сюда.

Потом, после войны, их уже не было.

В “Трудовой повинности” все было так правильно.

Утреннее солнце улыбается моей стране, пели мы ранним

утром.

Утреннее солнце улыбается моей стране.

Земли зеленеют здесь в глубоком молчании.

Каждая тень кажется нам родной и близкой.

Каждый огонек кажется нам совсем своим.

Страна моя, страна моя, как глубоки мои корни в тебе. Каждое дыхание моих губ...

Сейчас и здесь...

Дикие гуси шелестят в ночи крыльями...

Спящая страна, смирно, смирно.

Мир полон убийств.

Да, следует быть осторожным.

Мир полон убийств.

Вы такие же, как и мы, серая масса...

Ну да, я гордилась тем, что фюрер родился в Австрии.

Мы хотели слово “рабочий” сделать почетным званием для

каждого немца!

Поэтому каждый молодой немец должен был какую-то часть

своей жизни служить своему народу простым физическим трудом!

Вопреки реакционному мышлению следует со всей

решительностью подчеркнуть:

служить своему народу можно не только оружием, но и рабочим инструментом.

Любая бескорыстная служба есть служение своему народу. Нам знакома сословная честь лишь как честь любого

сословия!

Она возникает вместе с образцовым служением долгу своего

сословия.

Личное уважение, выпадающее каждому в отдельности,

зависит не от того, что ты делаешь, а от того, как ты выполняешь свой долг.

Наш символ — два колоска в правом углу со свастикой.

Работа и досуг в лагере.

Одежда землисто-бурого цвета.

Просто и едино.

Василькового цвета платье, простенький передничек и

красный платок на голове.

Служба не должна быть принудительной обязанностью.

Правильное

поведение на службе достигается лишь тогда, когда мы сами хотим того, что от нас требуют.

Когда мы внутренне готовы и настроены выполнять

приказы.

Лишь тогда, когда мы в состоянии преодолеть наши

собственные

желания и склонности, наши настроения, нашу тягу

к покою

и готовы следовать приказу, мы — истинно свободные люди. Антракт

Фюрер, прикажи, я последую за тобой.

Благословен, кому дозволено видеть тебя.

У тебя совершенно особенные глаза, и много слов сказано

о твоих глазах.

Глаза, каких нет ни у одного человека.

Начальница иногда спрашивает на занятиях:

Кто может позволить себе совершить нечто такое, что

непостижимо обычному уму и даже кому-то может показаться неверным?

Гений, отвечаю я.

Спасибо. Садись.