Фирсов зовёт в «Светёлку». Я бы не пошёл, но там делает сообщение философ Кутырёва Александра Александровна о стихотворении М.Ю. Лермонтова «Прощай, немытая Россия» — нет доказательств авторства поэта! С такой постановкой вопроса я сталкиваюсь впервые. Пошёл, по­слушал (очень убедительно), договорились о публикации статьи в «Верти­кали», подарил свои книги.

Для меня печатание подобных материалов важно и дорого. Это от­стаивание нашей правды.

 

22 апреля

Наташа Адрианова позвонила в совершенном восторге — за три недели полностью (за малым исключением) реализован тираж публи­цистической книги Юрия Андреевича «Вечная дорога для души». Без­условно, это большой успех, в первую очередь говорящий о том, что феномен под названием «поэт Адрианов» продолжает не только суще­ствовать, но развиваться, расширяться. Истинные ценители творче­ства, слова не исчезли. Но чтобы это слово было ими востребовано, нужно достойно, честно, с любовью и уважением к другим прожить свою жизнь. И, повторюсь (много раз уже об этом говорил), нестяжа­тельно и жертвенно.

Правление в Союзе. После поговорили с Ломтевым. Вроде бы решили попробовать выпустить совместный номер «Вертикали». В понедельник отошлю Александру письмо на своём бланке.

Умер актёр Михаил Козаков.

  • Пасха христова!

Вчера успел побывать у Сергея Шестака, записать на диктофон недо­стающие выступления с юбилейного вечера и даже расшифровать их до Пасхальной службы. Отсюда чувство, что день прожит не зря.

На выходные к нам приехали Татьяна с Димой. В храм Александра Невского пошли все вместе, только я задержался. Но появился у цер­ковных стен вовремя. Дима человек вне православия, вне веры, и у него начались искушения — нервничает, всё его раздражает. Пришлось побыть с ним. Ненадолго зашли в собор с правого притвора (служил владыка Георгий, народу набилось много — одних кадетов с хоругвя­ми, шедших впереди Крестного хода, было человек двадцать) и ушли в Староярмарочный собор. Тут ажиотажа никакого — ни ОМОНа, ни ми­лиции, лишь одна «Волга» ДПС. В этом храме, уже с правого притвора, немного постояли, послушали пение хора. Но больше испытывать тер­пение парня не стал, увёл домой. Пришлось пожертвовать праздником ради ближнего.

Сегодня позвонил Серёжа Щербаков. Ему недавно исполнилось шестьдесят лет (я не знал и не поздравил — жаль). Вчерне закончил по­весть о матери. Какой молодец. Работает медленно, трудно, но упорно и всегда доводит начатое до конца. Говорит, что теперь осталась ра­достная работа. Он любит свои вещи отделывать, отшлифовывать. По­этому стилистически его работы, чаще всего, сделаны отлично. Хвалил «Родную Ладогу» (как до этого и Парпара). Андрей Ребров напечатал три его рассказа. Просил дать телефон Андрея, чтобы поблагодарить. Я рас­сказал о нашем прошедшем юбилее. Сергей вроде бы не отказывается от замысла что-то написать о моём «Кольке».

Поздравлял с Пасхой Пафнутьев. Добрый он человек и мил моему сердцу. Хотя и поругиваю его иногда за излишнюю поэтическую само­уверенность.

В Доме актёра творческий вечер Валерия Никитина. Исполнял рас­сказы Василия Шукшина, Ивана Бунина. Стихи Сергея Есенина, Юрия Адрианова. Драматически, видимо, верно. Но какие-то краски языка при этом потеряны. Перед вечером зашёл в Литфонд. И пожалел. Не был здесь столько месяцев. И не надо было приходить. Неприятный разговор с Хромовым, враждебный по отношению к Правлению СП, ещё раз до­казал — Рябов враг, который никогда не успокоится и не смирится.

Днём позвонил Андрею Реброву. Радостно поговорили после месяцев разлуки.

Адрианова в музее Добролюбова устроила ещё одну презентацию книги. Пришло человек десять — не больше.

Становится совсем жарко. Апатия, сонливость, мозги совершенно не работают. Тяжело на душе... Тяжело... Надо уезжать в деревню, в То- локонцево, в Киселиху к Вадиму. Куда угодно — всё равно работать не могу. Делаю что-то через силу для 33-его номера — медленно и плохо. И с деньгами пусто вот уже четыре месяца. Всё держится на Ирине.

В Союзе, по приглашению Ломтева, встретился с ним. Семинар в Се­ченове вроде бы состоится. Предложил Александру принять на нём в СП Цветкова. А затем вновь поднял вопрос о журнале. Говорили спокойнее и продуманнее, без спешки. Вроде бы какое-то понимание у Александра начинает появляться — ведь это шанс для Союза. Ну да посмотрим, вре­мя покажет.

  • апреля

С Заногой у Татьяны Борисовны. Договаривались заранее. Сегод­ня же Мюрисеп просил посмотреть его спектакль со студентами курса театрального училища. Я отказался, и кажется, сильно его расстроил. По голосу было похоже, что Александр Васильевич обиделся. Владимир Фуфачёв тоже пригласил на открытие выставки участников его сту­дии. Но обидеть Лубяку было никак нельзя. Пошёл к Татьяне Борисов­не. Только начали ужинать, как Володя сразу плохо себя почувствовал. Явные признаки отравления. Промучился он два часа и поехал на так­си домой. Я как всегда пешком пошёл через мост. Надо же было такому случиться.

Ещё днём успел позвонить Мидову, похристосоваться. Николай Пав­лович сказал добрые слова о «Возвращении». Его оценка мне дорога.

Дни летят, а я так и не вырвался из города. Хотя никаких особенных дел вроде бы и нет. Все материалы для вёрстки (первой его половины) журнала Наталье отправил.

Позвонил Нине Николаевне Шестинской. Ей сегодня 75 лет. Она бо­дра, рассказала (с хохотом), как отмечала своё сорокалетие в Питере (это был их последний год жизни в Ленинграде — Олег Николаевич уже «обитал» в Москве), устроив девичник, на который забрели скульптор Аникушин и прочие знаменитости. Посетовала на жуткое расслоение в обществе. Одни её подруги на предстоящие праздники разъехались по свету (США, Испания, Италия), а у других нет денег приехать к ней на юбилей из Питера. Очень звала погостить в Переделкине, пока есть воз­можность.

Я невольно вспомнил, как два дня назад случайно на почте встречен­ный Трефилов сообщил мне обескураживающую новость — умер Дми­трий Мезинцев. Совсем молодой мужчина, преподаватель строительной академии, художник-график (он и мой портрет нарисовал, что открыва­ет «Сопротивление нелюбви»), с которым мы встречались у бухгалтерии в «Нижегородской правде» пол месяца назад. Дмитрий смеялся, попросил у меня визитку с новыми телефонами, и вот... И сам Трефилов-то был подавлен этой новостью.

А утром встретился с Климешовым. Случайно. На улице перед «Волга- геологией». Павел принёс свою новую книгу прозы и передал привет от Мидова. На что я искренне ответил, что общение с Николаем Павлови­чем — праздник. После этого ещё неделю ходишь, как калачом одарен­ный, радостный и просветлённый душой.

Да, тогда же, 3-его мая, пришёл ко мне в музей Коломиец и радостно сообщил, что документы в полпредстве подписаны и ушли в Москву. Я подчёркнуто безразлично, даже «кисло» воспринял эту новость. Просто ещё одно, житейски необходимое дело, даст Бог, приблизилось к завер­шению.

Встретились с Заногой у него в мастерской. Показал Володя но­вые этюды и большую работу (полотно), посвящённое городу — вид на Кремль и прилегающие к нему окрестности со стороны Волги. Есть в этом, как мне показалось, что-то вторичное даже к его прежним рабо­там. Хотя над самим письмом Владимир, по-моему, решил поэкспери­ментировать. Оттого мазок несколько грубоват, резок.

Подарил он мне три этюда, чем совершенно меня и растрогал, и оза­дачил. Впервые видел, чтобы так ему хотелось что-то отдать. Стал воз­ражать.

— У тебя лучше сохранится, — был ответ.

Володя всегда щедр, но тут прозвучало что-то иное, обеспокоившее моё сердце.

От последнего большого этюда я отказывался, но он настоял.

Выпивать вышли на крышу. Любовались видами на город, на Оку. Тепло. На самой крыше немного продувает, а вот когда поднялись на са­мый верх, на крышу жилого блока, так там даже припекает. Зато видна Волга аж на изгибе за Кстовом, за Вражком.

И так прошёл целый день. Уехал вечером. С остановки увидел, что Володя стоит на балконе и машет мне рукой. Я ответил. Потом ещё раз помахал. и ушёл. И это впервые. Но какая тёплая волна хлынула мне в душу!

11 — 20 мая. кунавино

Похоже, что это один из рекордов непрерывного пребывания в де­ревне.

Вначале Наташа отвезла нас туда с Володей Заногой. Он писал этю­ды — шесть штук наработал — светлые, дышащие весной, пробудив­шейся природой. Было довольно холодно. Соловьи петь ещё не начина­ли. Володя трудился в окрестностях деревни. Трапезничали на веранде. Я собирал траву на дальнем участке (ёлочки с сосенками в этом году так «выстрелили» вверх!), жёг её и ветки, накопившиеся за прошлые года. Попробовал поджечь траву и чуть за это не поплатился. Если бы не со­седка с водой и лейкой, то и не представляю, как справился с вырвав­шимся из-под власти огнём. Ладно, прошлогодняя трава была низкой, огонь распространялся не быстро. Но я и понял, и ощутил — тут до беды недалеко.

С Володей восстановили забор на дальнем участке. Тот, что по грани­це с участком Кузьминых. Всё-то у них там рухнуло. Вот и стена двора завалилась на мой участок. Ещё немного, и задавит кусты смородины.

По вечерам хорошо разговаривали в уютно натопленном доме о ли­тературе. Занога пел под гитару. А уже вечером 14-го приехала Ирина. И сразу в дому всё ожило, появилась нормальная еда на столе, который предварительно покрылся скатертью. Я-то застилал его газетами.

Володю в город Наташа увезла 15-го.

Я перепилили весь древесный хлам перед домом, вскопал несколь­ко грядок. Но в эти же дни и читал. Сначала статьи из книг «Твар­довские чтения». Это Королёв из Смоленска привёз на юбилей. Любо­пытны очерки дочери поэта о друзьях Твардовского смоленской поры. Много поучительного. Литературное «общество» в провинции жестоко, завистливо и беспринципно. Потому, когда появилась возможность расправиться с наиболее талантливыми, начали организовывать трав­лю, писать доносы. Как это вне времени и абсолютно проецируется на сегодняшнюю нижегородскую ситуацию. Вот только возможности рас­правы уже не те.

Прочитал поэму Василия Фёдорова «Седьмое небо». Давно тянулась рука к этой книге. Впечатление доброе, но — не «ах»! А вот перечитанная повесть Василия Белова «Привычное дело» захватила с головой. Столько раз слёзы глотал. И думал — вот кто готовил перестройку. Ведь столько за советское время вынес русский крестьянин. Как же ему в конце кон­цов было не взбунтоваться, не откликнуться на «манок» о лучшей доле новоявленных заступников. Те же крестьянина и вовсе ограбили до нит­ки. Да, доля русская.

В этом году как открыл дом (снял щиты с окон), так и стал в свой верхний кабинет захаживать. Всё примерялся к столу, да так за работу и не сел. Для этого нужно одиночество, душевное сосредоточение. Но чувствую, что во внутреннем запале чтение Белова пошло на пользу. В один из вечеров, когда всей гурьбой готовили шашлыки (была и На­таша со своим парнем Женей), позвонил Рагим. Как всегда, во время застолья. Передал трубку какому-то зам. министра из Чечни. Разговор, конечно, ни о чём. Но я рад, что в Дербенте обо мне есть кому помнить. Славный Рагим человек.

Из неприятностей, случившихся впервые — на мне жил, питаясь моей кровью, три дня клещ. Рана ощутима до сих пор. А у Ирины несколько раз начинала идти носом кровь. Ночью. Обильно. Это нас пугало.

Приехали вчера поздно — как из космоса воротились. Все десять дней не брился. Уже обозначилась борода, седая и противная. Расправился с ней рано утром. Днём пошёл в редакцию. Надо возвращаться в работу.

Коломиец направил свою книгу на премию города. Это дело его. Но зачем везде говорит, что это я настоял. Полная чушь и неправда. Алек­сей Маркович не первый раз порывается получить премию. Ему этого хочется. Так зачем прикрываться мной? На всякий случай? Ведь то же самое было и с приёмом в Союз. Все эти хитрости мне неприятны.

Мюрисеп зазвал в учебный театр. Танцевальный спектакль по Лорке. Продумано, выполнено старательно и для публики захватывающе. Когда шли на остановку (а проводил я Александра Васильевича аж до Стрел­ки!), я поделился впечатлением:

— Мне всё казалось, что это танцуют наши доярки, и вот-вот с фла­менко они перейдут на топоток.

Всё-таки для русской танцевальной пластики испанская танцеваль­ная страсть инородна. Чтобы создать нечто органичное в этом виде, нужен большой труд. Иначе — только подражание, близкое к обезьян­ничеству. Как это ни прискорбно. Впрочем, это же всего лишь работа студентов.

В электронной почте среди прочего весточка от Курбатова. Получил мою книгу «Возвращение», но всякие поездки помешали её прочитать. Письмецо написано добрым сердцем и меня этим чувством порадовало.

  • 29 мая. сеченово

Самый крайний район на юге области. Бедный. Сельское хозяйство в упадке. Люди даже скотину не держат. Заместитель главы администра­ции поведал о теперешних заботах — бюджет крошечный, население района за десять лет сократилось на полторы тысячи человек, много пу­стующего жилья, исчезают деревни, областные власти заставляют за­крывать школы, почты (ради экономии средств). Всё это я для себя за­писал. Надо бы подготовить какой-то небольшой материал в «Вертикаль» об этой поездке. Да и в «Литературку» предложить.

Показали нам хозяева свои достопримечательности. Спортивный комплекс газовиков хорош. Краеведческий музей во флигеле бывшей усадьбы Сеченовых оставил впечатление убогости и нищеты. Но люди везде добрые, приветливые.

После открытия литературного семинара в ДК затащил меня к себе в баню художник Альберт Данилин — он почти всё лето живёт в Сеченове, в родовом доме, оставшемся после отца — учителя и тоже художника. Попарились на славу. Затем смотрели картины в доме, ужинали (приехал и его старший брат, кандидат химических наук из Сарова) и много гово­рил о «высоком». В гостиницу провожали меня за полночь, под дождём.

На семинаре мы с Ломтевым вели прозу. В последний день выход в народ в селе Красное. Солнце разогрело. Вокруг простор, зелено, поля. Из Москвы почётным генералом был Григорий Калюжный — поэт, пу­блицист, и, как оказалось, доброго сердца человек. Он подарил мне хо­рошие книги, которые сумел издать за счёт федерального бюджета — письма Олега Волкова, воспоминания Михаила Новикова (крестьянина).

Огорчила меня размолвка с Данилиным. Он ожидал от семинара при­ёма в члены Союза писателей России. Не получилось. Тогда о своём не­согласии с оценкой его текстов говорил всё оставшееся время — упорно, маниакально повторяя одно и то же, совершенно не воспринимая ни­каких доводов, не слушая объяснений, возражений. С такой гордыней и творческим эгоизмом я столкнулся впервые. Было в этом что-то не­естественное, болезненное. В итоге перестал с Альбертом разговаривать и уехал не прощаясь.

4 — 5 июня. кунавино

Ирина с Наташей устроили грандиозную уборку в доме перед при­ездом Тани. В деревне она хочет устроить встречу со своими друзьями. Дай Бог, чтобы на этот раз всё было хорошо.

Вечером Наташа в озере наловила хороших карасей. Дома сварили отличную уху.

Ирина посадила гладиолусы (от Колломийца).

Дочитал прилепинский «Грех». Будто в какой-то гадости выпачкался. «Нацбест» признал её книгой десятилетия. Что это? Сознательная ломка русской нравственной традиции в литературе? Отрицание изысканно­сти стиля, художественности языка? Ведь всё это навязывается не слу­чайно, не просто же по глупости и безвкусию.

Из звонков — прорвался ко мне Мюрисеп (5-го встретились в теа­тре, у Александра Васильевича «Доходное место») и Занога (он уезжает в Черногорию писать этюды).

11 — 13 июня. кунавино

Приезжали Таня и Дима. Они поженились и в деревне устроили встречи-застолья. Всё это время для меня оказалось бездарно убитым. Чтобы как-то оправдать вынужденное безделье, прочитал в двух номе­рах «Бийского вестника» (2011 г., № 1, 2) роман Михаила Тарковского «Тайота — креста». Но и это занятие не доставило особенного удоволь­ствия. Дважды гулял по дороге. Встретил парня, который рассказал — из деревень Хмелёво и далее за ними выезжают сразу в Зиняки через два поля. И дорога там лучше. Надо бы проверить.

На Большой Покровской, в музее Свердлова, в маленьком выставоч­ном зальчике на 3-ем этаже (я и не знал, что этот музейчик располагает за своим фасадом таким зданием) открылась экспозиция работ Бориса Кучера. Альбина Гладышева попросила меня что-то сказать:

— Художник, своими деревянными скульптурами, вырезанными па­лочками, живописными работами, создаёт неповторимый мир сказки, химеры. Его трудно оценить в нескольких словах, его трудно постичь, примериваясь только к своим ощущениям. Потому что понять, откуда у Кучера рождаются все эти образы, невозможно.

И подарил свою книгу «Возвращение» с журналами. Борис Алексе­евич по окончанию приветственных слов отдарился небольшой своей работкой «Владыка Николай на рыбалке».

Повидались на выставке с Пашковым.

Когда шёл назад, то у Кремля встретил Шамшурина. Старый он стал, лохматый и какой-то загнанный. Мне так захотелось, чтобы было у него всё по-доброму. И это не жалость — какое-то совсем иное чувство.

Из редакционных новостей: звонил Чугунов — его уволили за штат по состоянию здоровья. Самый лучший для него исход дела. Теперь воль­ный человек и сможет плотнее заниматься творческими вопросами, пу­тешествовать, выступать.

Арсений Ларионов прислал ответы Бондарева на мои вопросы. В письме (электронном) сообщил, что Юрий Васильевич готов встретить­ся, если нужны дополнения. Конечно же, встреча необходима!

  • июня

На сотовый позвонил Арсений Васильевич из своего служебного каби­нета, чем и удивил меня. Оказывается, они вернулись в здание «Совет­ского писателя». Но, по его словам, всё разграблено — книжные склады пусты, кабинет опустошён (украдены иконы, статуэтки, картины, холо­дильник, аппаратура, ценные книги).

Бондарев вроде бы готов встретиться во вторник в Москве в своей квартире. Точно будет известно в понедельник. Ларионов дополнитель­но позвонит.

Заканчиваем макет «Вертикали». Отвёз Наталье на улицу Рябцева последнюю правку. Назад пошёл пешком, выходя на проспект Героев дворами. Какие в Московском районе тихие, без больших дорог места. Только тополиный пух летит. До дома прошёл быстро и легко, с удоволь­ствием.

21 — 23 июня. москва

Долго сомневался — ехать ли? Когда же решился — повеселел. Прав­да, вечером предыдущего дня пришлось на площади Лядова встречать автобус из Сарова, забирать приёмные документы в Союз на Чугунова и других. Эти бумаги первым делом и отвёз на Комсомольский проспект. Там тишина, свет везде потушен, в кабинетах и коридорах никого. Хо­рошо, что встретил Переяслова (прямо у дверей, уже уходил) и с ним до­говорился, чтобы проследил за прохождением документов. А то ведь, по сегодняшним-то временам, запросто потерять могут.

Звонок Ларионова застал у Кропоткинской. Он ехать к Бондареву не может. Но Юрий Васильевич ждёт меня и одного в 19-00 у себя дома. (М «Университет», Ломоносовский проспект, д. 19, кв. 148). Поехал заранее, чтобы найти адрес и оставшееся до срока время скоротать, прогулива­ясь у МГУ. Так и сделал. Бродил по новым местам. Конечно, вспоминал работавшего здесь Кодина. Я и сюда раз к нему приезжал.

А вообще, поражает грандиозность задуманного и воплощённого — от стадиона, кортов, садов до зданий институтов, факультетов, общежитий.

Квартира Бондарева большая (четырёхкомнатная), но я всё-таки ожидал увидеть нечто более внушительное, грандиозное. Вначале си­дели в кабинете (большой просторной комнате) в креслах за каменным круглым столиком (столом — так он велик). Юрий Васильевич отдал от руки исписанные листы с его дополнительными ответами. Потом я по­пытался (не очень складно, раздёрганно) поговорить о военной прозе, об отдельных личностях, «числящихся по ней». Всё записал на дикто­фон.

Записал и наше сидение за столом в кухне. Юрий Васильевич достал водку. Мы выпили по несколько стопок (всё больше, пока хозяйка не видит), закусили и попили чаю.

Прощались очень по-доброму — обнимались, целовались троекратно. Я уносил в подарок книги, мне подписанные, и одну («Мгновения», крас­ную) для Шанцева, нижегородского губернатора.

  • Утром приехал к Киевскому вокзалу. Думал, как поступить — ехать в Переделкино? Но есть договорённость с магазином Литератур­ного института о получении там денег за проданные книги (во второй половине дня), и откладывать это дело не хотелось бы. Пока размыш­лял — позвонил Ларионов. Условились встретиться на «Новослободской» и пойти в мастерскую скульптора Селиванова. Я заочно с ним знаком по разным публикациям в «Слове» и книге его сестры о нём.

Встретил радушно. Помещение большое, хватает и на мастерскую сына — тоже скульптора. Смотрели работы (всё больше бюсты, но есть и скульптуры), немного бражничали. Но что за разговор! Мы единомыш­ленники по мировоззрению, по вере, по оценке истории. Николай Алек­сандрович любит творчество русских поэтов (от Ломоносова до Есенина, Павла Васильева, Кедрина...), замечательно играет на балалайке (услаж­дал наш слух звучанием в своих руках этого инструмента), добр и пред­упредителен.

Рассказывая о чём-либо, чаще всего заканчивает так: «Все были очень довольны». Это для него важно — людям угодить, послужить им, чтобы они остались довольны.

Ларионов уехал раньше, мы расстались вечером, и хозяин звал при­ходить к нему. При необходимости в мастерской можно переночевать.

Скульптору уже больше восьмидесяти, народный художник России — но доброта в сердце совершенно не растрачена. А может, с годами толь­ко прибавляется?

Да, ещё утром я позвонил Бондареву (он просьбу передал через Ла­рионова, чтобы я с ним связался), гуляя по застеклённому мосту у Киев­ского вокзала. Юрий Васильевич попросил убрать ответ о музыке (жаль, хорошие мысли, искренние), а потом долго прощались (прерывать разго­вор обоим не хотелось). В конце Юрий Васильевич сказал, что «обнимает меня по-солдатски» или «по-фронтовому», что будет рад новым встре­чам. На душе от этих слов стало празднично.