Я не иронизирую. Я оскорблен. Посмертный брак! Как женщина, воспитанная в буддистской традиции, может соглашаться удерживать душу таким способом и мешать ей дующую инкарнацию?!

  • Как раз чтобы этого избежать, мне и нужна сегодня но­чью твоя помощь. Мы с тобой совершим ритуал проводов Марка, чтобы помочь ему покинуть материальный мир.

Опершись на подлокотники кресла, я приподнимаюсь, за­тем, ослабив хватку, плюхаюсь обратно.

 

  • Он тебя и об этом просил? Он что, оставил тебе персональное завещание?
    • Он возложил на Меня миссию, и я приняла ее. Быть рядом с вами. В каком-то смысле пробудить вас. Взять на себя его роль.
    • Ясно, ты — его душеприказчица.

    На глазах у нее выступают слезы, и она отворачивается. Я успокаиваюсь, поправляю очки и уточняю смысл слова:

    • Исполнительница его воли по завещанию. Та, которую он уполномочил выполнить его пожелания.

    Она опять смотрит мне в глаза и кивает. Приносит мне мою пиалу и вновь опускается в кожаное кресло  чтобы не глядеть на меня сверху вниз.

    • Тебе, Люка, я могу сказать правду. У тебя хватит сил и твердости принять ее. Не знаю, как у остальных... Ты должен мне помочь.
    • И что это за правда, Юнь?

    Она тяжело вздыхает, выпивает весь чай без остатка до са­мого масляного слоя и потом отвечает:

    • У Марка была последняя стадия рака. Я — единствен­ная, кому он в этом признался. Врачи говорили, что ему оста­валось жить всего две-три недели.

    Пиала выпала у меня из рук. Я смотрю, как жирная струйка просачивается в щели паркета. Рак... У меня не укладывается это в голове, и в то же время гдето в глубине души я ясно чувст­вую, что это — единственное возможное объяснение поведения Марка. Как же мы ничего не заподозрили? Ничего не заметили? Несколько случаев всплывают у меня в памяти: отмененные встречи, краткие недомогания, которые объяснялись злоупот­реблением сексом, алкоголем или несвежими устрицами... Как это похоже на Марка — морочить нам голову. Он не хотел пре­вратиться в больного, которого опекают, лечат, жалеют. И ре­чи не могло быть о том, чтобы поменяться с нами ролями. Он до самого конца остался нашим режиссером-посгановщиком.

    Юнь пошла на кухню и вернулась оттуда с рулоном бумаж­ных полотенец. Она вытирает лужицу ритуального чая и не


    спешит продолжить свои признания, no логика уже подска­зала мне остальное. Она видит по моим глазам, что я все по­нял. Кладет бумажный рулон и, стоя на коленях слева от мое­го кресла, говорит:

    • Да, он все предвидел. Он не хотел ложиться в больницу, терпеть бесполезные мучения, обременять вас своей болез­нью. Он сам выбрал день и способ умереть. И поручил мне устроить все, что будет ‘‘после”.

    Я закрываю глаза. Самое поразительное — не то, что я сейчас услышал, а то, как она это произнесла. В ее голосе ре­шимость, смирение и непоколебимая вера в свою миссию. Она — избранная, ее направляют свыше. Камикадзе любви, который жертвует собой ради других.