Апрель исплакался. Шесть часов утра, зна­чит, солнце уже взошло, но за окном — се­рая тоска.

Василий Андреевич разогнул спину — не за­метил, как час пролетел. Неделя-другая — и первый том «Дон Кишота» будет кончен. От­ложил перо — походить надобно, ноги раз­мять. Шагая, взял с бюро письмо Андрея Тур­генева. Андрей болен Москвою, как сам он Мишенским.

«Вспомните этот холодный сумрачный день, — письмо и к нему, и к Мерзлякову, — и нас в развалившемся доме, окруженном садом и прудами... Вспомните себя и, если хотите, и речь мою; шампанское, которое вдвое нас оживило; торжественный, веселый ужин, сое­динение радостных сердец; вспомните — и вы никогда позабыть этого не захотите. Вы отда­дите справедливость нашему Обществу. Его нет, но память о нем вечно будет приятней­шим чувством моего сердца».

Подробнее...

Несколькими годами позже, в 1913 или 1914 году, мой брат и я были взяты на концерт в Санкт-Петербургскую консерваторию. Мы собирались услышать молодое чудо, скрипача, уже названного одним из необыкновенных явлений нашего вре­мени. Скрипичный учитель моей сестры, известный Леопольд Ауэр, из класса которо­го вышло так много лучших скрипачей нашего времени и чей метод обучения и игры на скрипке был в значительной части ответственен за высокий стандарт современ­ного скрипичного исполнения, сказал моей матери, что он никогда не сталкивался с талантом такой силы и такой безотчетной мощи в сочетании с фанатичной склонно­стью к инструментальной технике[1].

Это был первый концерт в моей жизни, и все казалось мне странным, празднич­ным и красивым. Я помню серебряные трубы органа, которые образовывали фон для большой пустой сцены с фортепиано на ней. Я помню, как Це-Це указал мне на тол­стого мужчину с тонкими, отвислыми усами, который сидел прямо перед нами во втором ряду и лениво разговаривал с бородатым, пожилым генералом позади него.

«Это Глазунов разговаривает с Кюи», — сказал Це-Це уважительным шепотом. «А там, — он указал на другую пару бород, — тенор Альчевский со своим другом Алек­сандром Скрябиным».

Подробнее...

Не поленился, сходил в редакцию. Там набрал журналов и отнёс в библиотеку. Заодно пролистал «Нижегородскую правду». Мухина опу­бликовала свой материал о вечере. Хороший. Не сразу, но нашёл газету в киоске, купил для архива. Нужно будет обязательно эти отклики ото­слать Рагиму Казиханову в Дербент. Он наш искренний доброжелатель.

Вечером у Серёжи Шестака посмотрел запись юбилея, сделанную На­тальей Адриановой, и остался вполне доволен. Всё шло хорошо, интерес­но, без задержек. Программа получилась и деловой, и творчески насы­щенной. Я тоже говорил без запинок, по делу. Но Сергей сделал и свой большой фоторепортаж. Скинул его на флэшку. Надо будет почистить его от повторных кадров и распечатать.

Оканчивали этот вечер уже у меня — ужинали, пили водку. Ирусик была с нами.

Подробнее...

Фирсов зовёт в «Светёлку». Я бы не пошёл, но там делает сообщение философ Кутырёва Александра Александровна о стихотворении М.Ю. Лермонтова «Прощай, немытая Россия» — нет доказательств авторства поэта! С такой постановкой вопроса я сталкиваюсь впервые. Пошёл, по­слушал (очень убедительно), договорились о публикации статьи в «Верти­кали», подарил свои книги.

Для меня печатание подобных материалов важно и дорого. Это от­стаивание нашей правды.

Подробнее...

Наташа Адрианова впервые пришла в Союз на улице Рождественской. Пришлось ей разъяснять историю воровства (а иначе это не назовёшь) денег с нашего счёта. Она подписала письма (по моей просьбе), которые отдала Александру Ломтеву по поводу исключения Олега Рябова из ко­миссии по литературному наследию Юрия Адрианова. Письма (включая и мой экземпляр) распечатаны на принтере, но не завизированы. Теперь это официальный документ, который можно использовать публично.

Пришёл Михаил Садовский, принёс фотографии из Семёнова. И ока­зался свидетелем, как Наташа дважды сказала: «Если надо будет где-то выступить против Рябова, говори, и я это сделаю».

Подробнее...